* * *

Холод и грязь, так и хлюпает жижа живая.
Где-то солнце блеснуло, отбитое рябью воды.
И дождей бесконечность. Седая, жестокая стая.
Безысходность твоя, от которой не спрячешься ты.

Мы бредём бесконечно. В военную форму одеты.
Непонятны, как лес. В петлицах – с болтами значки.
Кто-то курит в рукав, кто-то за щеку прячет конфету,
И глаза у ребят – перепуганные светлячки.

И смешно, и грешно. Правят бал узколобые франты.
Их подковы стучат. Шапки – прихоть кубизма. Нет слов.
Не хватает на это уже ни ума, ни таланта.
И ещё – дискомфорт от побритых без мыла усов.

Я ни раньше, ни позже не помню таких унижений.
Нас под шарик забрили, да так, что не стало лица.
И душа шла под нож, невесомая, словно движенье.
Задыхались в кромешной беде молодые сердца.

Сколько лет это снится? Тупые и наглые рожи.
Мне разбили затылок, когда я входил в туалет.
И родная страна в тот момент мне казалась похожа,
Я не знаю, на что. И забил я на всякий ответ.

И кому же тогда мы лихие защитники были?
Нас возили в закрытых машинах, как скот на убой.
Под бравурный мотив на плацах мы о родине выли!
А потом выметали плацы. Жёсткой щёткой зубной.

Флаги красным горчили. Высылали родители деньги –
Ешь, сынок, и купи что-нибудь почитать.
Всё хотелось забыть. Я не делал альбома под дембель.
Отсидел суток сто на губе. Не забыл ни черта.

Обнажённая сущность мистерии этой военной
Стала кожей второй, задубелой. Отчасти нутром.
А «стройбат» – навсегда. Многоточье безумной вселенной.
…Бляхой вены открыть и подставить под струйку ведро…

Я вернулся изгоем. В Москве уже корчилось лето.
Я всерьёз выпивал. Я бывал незаслуженно бит.
По утрам, не читая, выбрасывал в мусор газеты,
С тёплым пивом мешая синеющий медленный спирт.

Содержание