* * *

Этот май не спасти, а июнь пусть продолжит свой бег.
Сохрани и спаси мою душу, я знаю, Ты, Господи, слышишь.
Не успел околеть надоевший до одури век,
Как другой перегаром в затылок мне дышит.

Этих дней не спасти. Ты же вечно спасаешь меня.
Мне глаза не закрыть, - укачает навряд ли телега.
Смех дурацкий от боли. Меня угрожая бранят.
А порою, как мяч, бьют с оттяжкою после разбега.

Во дворе детвора звонким эхом округу смешит.
Крыши словно чехлы отражающих тканей.
И душа не болит. Ты же знаешь, она не болит.
Если только не долго, в отчаянье. В общем, устанет.

Пишешь вирши. Читаешь. Ждёшь, молча, утра.
Это вредно, нелепо и модно.
И потёртые шахматы – просто игра,
Где фигуры зависят от чьей-то свободы.

Лето будет коротким, как рваный ненужный шнурок.
Как разряд электричества под голубой изолентой.
Жаль опять опоздать на последний звонок.
И уже не дождаться. Опять пережить это лето.

ДАЧА

Мой скончался кураж – самурай был испытанный воин.
Раболепно болея внезапностью сказанных слов,
Он, как верный вассал, посчитал недостойным
Наблюдать пепел серых уже отгоревших костров.

Вот и всё. Люблю я негромких три слова.
Закрывая чердак, где обитель множества гнёзд.
Бадминтонная сеть, и какой-то суровый
Почерневший гамак, и юродивый деда Мороз.

Задремал и пропал. Мне привиделся Юрий Гагарин.
Рядом статуя Ленина. Солнце. Потёртая краска перил.
И цветастые люди – весёлые братья цыгане.
Автомат газводы. Рядом кто-то гитару забыл.

Я очнулся. Большие нездешние звезды
Так горели. Их свет невозможно забыть.
Белый кот тихо спал, а мои непонятные слёзы
Мне мешали дышать. А значит и жить.